«Ее личный ад»: Обескураживающее возвращение Николаса Виндинга Рефна

На большие экраны выходит первый за десять лет полнометражный фильм датского режиссера.

Непо-бейби Эль (Софи Тэтчер) приезжает в Японию на съемки ретрофутуристического кинокомикса в духе «Стартрека». В первую очередь – чтобы примириться с отцом-режиссером (Дюгрей Скотт), который женился на ее лучшей подруге (Гавана Роуз Лю), чем серьезно подорвал доверие дочери. Помимо горе-папаши, фигуры крайне одиозной, и молодой мачехи, по-прежнему питающей к девушке нежные чувства, компанию Эль составляет восторженная старлетка Хантер (Кристин Фросет), которая делит с ней гостиничный номер. Посреди золота и неона Хантер не только изучает обстановку, но и с упоением выслушивает легенды о Кожаном человеке, приходящем из зловещего тумана и убивающем девушек. Одной из его многочисленных жертв стала дочь американского солдата (Чарльз Мелтон), и с тех пор тот неустанно рыщет по городу в поисках маньяка, попутно пуская под нож и кастет распоясавшихся якудза.

После «Неонового демона», вышедшего в 2016-м и встреченного с некоторым недоумением, Николас Виндинг Рефн переключился на сериалы. Смена формата позволила ему во многих смыслах раздвинуть границы допустимого и заметно подпитала самоуверенность: на фоне 800 минут, которые длится «Слишком стар, чтобы умереть молодым», двухчасовой хронометраж «Ее личного ада» практически ничтожен. Хотя он все равно становится проверкой на прочность даже для верных поклонников режиссера: шутка про то, что в фильмах датчанина все так медленно и красиво, что хочется плакать, своей актуальности с годами не растеряла. Более того, «медленно» окончательно положило на лопатки «красиво».

Рефн раздраженно отмахивается от любой внятности: абстрактный мегаполис (вместо запланированного Токио съемки проходили в родном для режиссера Копенгагене, хотя азиатский колорит сохранился) тонет в беспредельном тумане, динамика отношений между героями подвижна до зыбкости, а сюжет условен настолько, что размывается не только фабула картины, но и ее жанровая принадлежность. Болезненной конкретикой отдают только высокопарные реплики, которые персонажи произносят, лишь ненадолго «отмирая».

К финалу подавленные эмоции Эль найдут выход, и ее черты, искаженные чудовищной гримасой, перестанут быть привлекательными. Но слоубернером картину назвать все равно не получится: температура всегда как в морге, degré zéro. И долго обманываться испариной, покрывающей красивое лицо и торс Мелтона, не выйдет: даже несмотря на то, что с обидами и комплексами герои предпочитают разделываться именно в постели – особенно остро стоит вопрос соперничества за чужие любовь и внимание, – эротизм (причем в отношении обоих полов) превращен в бравурную демонстрацию. А значит, переведен из области чувственного в пространство умозрительного и парадоксальным образом лишен напряжения.

Что нисколько не мешает Рефну заигрываться в сексплотейшен и привычную демонстрацию насилия – в одной из уличных драк участвует борец сумо, в другой куча обезумевших людей разносит детский магазин. А еще он активно задействует приметы джалло – от акцента на перчатках с алмазами и алых потоков крови (вырванные глаза, отрезанные руки и другие части тела в комплекте) до почти оперного саундтрека, созданного Пино Донаджо, писавшего музыку для триллеров Брайана де Пальмы.

В своем воинствующем эстетстве Николас заходит гораздо дальше, чем раньше, и в этом стремлении потерять любые ориентиры есть определенная смелость. Другое дело, что аналогичного мужества он требует от зрителя, заведомо оказавшегося в более уязвимом положении. Например, ему не положены никакие ответы, и хотя определенные зацепки в картине встречаются, почти все они тонут в общей недосказанности. Режиссер пытается высекать искры из пустоты, но роль демиурга ему не дается – даже собственный миф о Дьяволе, собранный из элементов других культур, распадается при первом столкновении с реальностью.

Впрочем, реальностью именно «зрительской»: по ту сторону экрана вселенная работает по своим законам – не сразу даже можно распознать, в одном ли временном отрезке существуют герои. И если взглянуть на нее с ракурса не бытового, который разъяснений как раз не требует (иные бы и фильм затевать не стали), то Рефна неожиданно можно заподозрить в симпатии к ранним символистам, пытавшимся с помощью искусства преодолеть границы рационального и прикоснуться к невыразимому. Прорыв в трансцендентную бездну, как он есть.

Налицо и другие характерные признаки: своеобразный, почти мучительный темпоритм, декадентская вычурность, особенно очевидная в маргинальной обстановке, решительная попытка преображения себя и мира вокруг. Наконец, четкое следование принципу, согласно которому искусство не должно имитировать жизнь – отсюда неестественные позы и лица, напоминающие застывшие маски.

Постмодернизм тоже на месте: « Этот фильм будет сущим адом », – стонет Эль, закрывая лицо руками.